Художественный директор Кондоминиального музея Тор Маранча, куратор, критик

Начнем с такой экстатической и возвышенной картины как северное сияние – метеорологического явления, вызванного взаимодействием заряженных частиц солнечного происхождения и земной ионосферой. Энергетические частицы, которые испускает солнце, порождают сияние, создавая так называемый солнечный ветер. Он перемещается с высокой скоростью и увлекает за собой часть солнечного магнитного поля, взаимодействующего с магнитным полем Земли, также известным как магнитосфера. Плазма солнечного ветра может проникать в магнитосферу, принося с собой огромное количество протонов и электронов, которые приводят к появлению сияний.

 Таким образом картина самой востребованной романтической красоты на Земле – это плод насильственных действий, выходящих за рамки любых человеческих понятий.

 С северных земель мы наблюдаем за тем, что с близкого расстояния уничтожит нас за долю секунды. И напротив – при сохранении дистанции наземной безопасности визуальный опыт дает нам незабываемое чувственное головокружение. Практически, мы испытываем не действие, а ощущение, превращающее жестокие законы вселенной в индивидуальное и поэтическое восприятие.

То же самое происходит, когда мы вступаем в романтические отношения с морем, горами, небом, фауной, флорой, астрономической системой, скрывающей макроскопическую правду (жестокость Природы) в сопротивлении человеческому измерению. Таким образом в действительности мы боремся с чувственными ощущениями, эмоциональным импульсом или чувством любви. Я выбрал северное сияние для введения фундаментального понятия метамодернизма, созданного в 2010 году голландскими философами Тимотеусом Вермюленом и Робином ван ден Аккером.

Их аналитическая модель началась с демонтажа модернизма и ниспровержения постмодернизма. Далее она сталкивается с будущим – с романтическим, но не чувственным идеалом, подходом, который переваривает научную структуру и противостоит семантической сложности настоящего. В центре модели лежит прагматический идеализм – новое осознание мутирующего, гипертехнологичного, постцифрового мира.

Модель, которая подразумевает эмпатию с планетарной реальностью, тип эмоционального доступа к миру в трансцендентной версии, включающую в себя инстанции Романтизма по Новалису. Метамодернизм не каноническая философия, но открытое и изменяющееся пространство, онтологическое отражение общества в непрерывной трансформации. В ее теоретическом коде меняются моральные границы, лингвистические связи, концептуальная структура. В такой упругой и неустойчивой модели главной убежденностью остаются ощущения – результат ясных чувств и осознанных смыслов. Как говорили два голландца, «метамодернизм – это маятник, который качается между двумя, тремя, пятью, десятью, бесконечным количеством крайних точек. Всякий раз, когда энтузиазм метамодернизма приближается к фанатизму, гравитация влечет его к иронии. В тот момент, когда ирония завершается апатией, гравитация возвращает его к энтузиазму». Северное сияние кажется мне красной нитью, которая связывает исследования Евы с теорией метамодернизма. Эти флуоресцентные потоки скрывают гибельную магнитную силу – и все же они согревают наши сердца, раскрывают наши поэтические способности, освещают синоптические эволюции. Мне хотелось бы упомянуть Олафура Элиассона – художника, который лучше всего работает над метеорологическими процессами в форме погружной инсталляции.

Мне кажется, что это прекрасный случай визуального метамодернизма, и я полагаю, что это просто диалектический контрапункт с тремя фильмами Евы. Художник сочетает каноны метамодернизма, определяя эстетику, которую Природа приносит к чрезвычайным поверхностным последствиям, в расширенной реальности, кодифицирующей многочисленные красоты изменений.

Ева использует язык видео с ясным пониманием феномена мутации, пейзажа в быстром изменении, природы, которая принимает разные, тревожные, страшные и вместе с тем экстатичные обличия.

Визуальная структура фильмов буквально сливается с флорой, облаками, полями и множественными свидетельствами прогрессирующего изменения. Ее иконографическая модель доводит до предельной точки то, что ввел в оборот Годри Реджо с его Кояанискатси, Поуаккатси и Анимой Мунди. Планета Реджио была ускоряющейся, гипертрофической, сияющей, но также близкой к нашим убеждениям цветовой идее, которую мы воспринимали в школьных книгах или на телевидении. Планета Евы – это Планета, которая движется к Аватару – научно-фантастическому, но допустимому внутри сознания, в циклическом изложении реальности с ее жестокостью биологических мутаций. Три фильма – грибы, цветы, небеса, которые переключаются от близких кадров к крупным планам, от микро до макро, показывают Природу во всей своей жестокости и независимости. Грибы, цветы и небеса – это три стороны этого кинематографического треугольника. Они не случайные темы, a элементы, которые содержат литературу, философию, символику, метафоры, сказочные и религиозные истории, бесчисленные интуитивные осознания, которые усиливают память внутри явления. Они пульсируют и вибрируют своей насыщенностью и перегруженными цветами, гаммами чужих ароматов и тонов, бросающими вызов законам восприятия. Они – объекты изменяющегося времени, которые сохраняют романтическое головокружение в духе немецкой живописи Фридриха, становясь частицами вне времени и пространства, внутри реальности, но также и внутри сна с открытыми глазами. Подумайте о небесах без очерченных горизонтов, о трансцендентности, которую передают изображения. Ум странствует по линии эмоций. Наш взгляд поднимается с земли и летит вместе со взглядом художника. Это доказательство того, что только визуальное искусство расширяет внутреннее зрение, расширяя периметры реальности, предлагая возможности неожиданного, интуитивно ощущая законы ближайшего будущего.